Байкал, основание Байкальской биологической станции.  Трудно сказать, когда В. Ч. Дорогостайскому пришла в голову мысль попробовать создать на Байкале постойную исследовательскую станцию. По-видимому, он сначала пытался осуществить это через ВСОРГО в 1911 – 12 гг., о чем говорят хранящиеся в иркутском архиве документы.  Предполагаемым местом станции была падь Большие Коты в 20 км от истока Ангары. Владелец пади И. Сибиряков соглашался сдать землю и постройки в аренду, но, очевидно, средств выделенных ВСОРГО, было недостаточно. Сделка не состоялась. Не было средств и в Академии наук. Н. В. Насонов 1915 г. не сдержал обещания, но все же командировал Дорогостайского на Байкал в район дельты Селенги целью сбора орнитологических материалов для Зоологического музея.

Первая научная экспедиция на озеро Байкал организована в 1916 году.
Первая научная экспедиция на озеро Байкал организована в 1916 году.

Это была отнюдь не фиктивная командировка, орнитологический материал В. Ч. всегда был рад собирать. Но сейчас была и другая задача — подготовка организации станции. Дорогостайский побывал в мастерских байкальской железнодорожной переправы в с. Лиственничном и договорился с ее начальником Николаевич- Гурьяком о быстрой постройке катера в 1916 г. (На верфи тогда работало около 400 человек). Побывал он у миллионера Н. А. Второва, владельца иркутского «Пассажа», так сумел заразить его своим энтузиазмом, что тот согласился отпустить на организацию станции 16 000 р. Договорившись, что Второв пришлет деньги на имя Насонова, В.Ч. просил указать, что 12 000 р. должно быть истрачено на оборудование станции судном. Навестил В. Ч. и А. Сибирякова, договорившись о возможности аренды земли и зданий в Больших Котах.

Байкал. Село Листвиничное.
Байкал. Село Листвиничное.

***

Затем принялся за свои дела. Работал он на гребных лодках, иногда пользовался помощью своих бывших коллег по гимназии Д. 3. Белкина и А. П. Демьяновича, имевших моторные лодочки.  Н. А. Второв не обманул, и 30 марта 1916 г. Н. В. Насонов получил чек на 16 000 р. и письмо, в котором «тот не забыл упомянуть, что 12 000 р. предназначены на постройку катера. В тот же вечер Насонов собрал совещание заинтересованных лиц, на котором зачитал письмо Второва и полученное им недавно обращение из Москвы, подписанное Д. Н. Анучиным, А. П. Павловым, А. Н. Северцовым, Г. А. Кожевниковым, Н. В. Богоявленским, В. С. Елпатьевским, Я. В. Самойловым, Н. М. Кулагиным, Л. С. Бергом, С. А. Зерновым, Ф. А. Спичаковым, В. А. Обручевым, М. И. Голенкиным, Л. И. Курсановым, В. Ч. Дорогостайским.

Байкал.  Мыс Малая Крутая Губа.
Байкал. Мыс Малая Крутая Губа.

Составлено оно было Дорогостайским, Бергом и Зерновым; в нем ученые просили организовать при Академии комиссию для обсуждения вопросов о всестороннем исследовании Байкала и учреждении там постоянной станции. На этом совещании по предложению Н. В. Насонова была создана Комиссия по изучению оз. Байкал (КИБ) под его председательством и в составе Н. И. Андрусова, И. П. Бородина, Б. Б. Голицына, В. В. Заленского (академики), а также Л. С. Берга, В. Ч. Дорогостайского, С. А. Зернова, И. Д. Кузнецова, В. Н. Сукачева; секретарь В. М. Рылов. К 1922 г. в ней насчитывалось уже 72 члена, многие иногородние, но собрания ее всегда проводились в Петрограде-Ленинграде.

***

Комиссия сразу же постановила командировать на Байкал В. Ч. Дорогостайского, а также К. И. Мейера и Г. Ю. Верещагина. О том, насколько все это было серьезно, говорит следующий документ: «21 апреля 1916 г. Господину Министру путей сообщения Содержание: Академия наук приступает к изучению оз. Байкал на средства, пожертвованные Н. А. Второвым, и к организации на нем постоянной биологической станции, подобной станциям в Севастополе на Черном море и Вилла Франка на Средиземном море. Конференция Академии командирует экспедицию под начальством зоолога В. Ч. Дорогостайского. Который занимался там зоологическими исследованиями уже в предшествующие годы, для разведочных работ по устройству станции. В распоряжение экспедиции Дорогостайского необходимо предоставить пароход. ».

 Как видно, мало придавали значения утверждению Дорогостайского о постройке на Байкале катера. Он мог бы уже использоваться для летних работ 1916 г.   Дорогостайский доверял начальнику верфи, а прежде всего верил в себя, в достижении поставленной цели. И торопился на Байкал. Опередив других членов экспедиции, он со своим помощником М. П. Розановым был на Байкале уже 13 мая. На верфи оказались незанятые рабочие, начальник помог с чертежами катера и быстро приступили к постройке. Вскоре приехали и другие члены экспедиции (также неофициально С. Ф. Назгибин). До окончания постройки «Чайки» (так назвали катер) принялись работать с гребных лодок. Пересекли Байкал на пароходе, обследовали прибайкальское курортное озерко Катакель.

Катер «Чайка». Байкал.
Катер «Чайка». Байкал.

***

Катер «Чайка»   спустили на воду 6 июля 1916 г. Первая неделя ушла на ее освоение. Оказалось, мотор работает отлично. Нашли бурята-матроса и рабочих, мотористом был сам Дорогостайский. Но тут обнаружилось, что Верещагин на «Чайке» плавать не хочет. Он уехал на север Байкала рейсовым пароходом. Он впоследствии в отчете писал так: «Считаю своим приятным долгом принести здесь благодарность В. Ч. Дорогостайскому за предоставление мне возможности посетить различные части Байкала взамен поездок по этим частям на моторном судне экспедиции».  Дорогостайский же в своем отчете называл Верещагина «членом экспедиции». Тогда как тот писал о своей поездке как о «командировке». Глеб Юрьевич Верещагин учился в Варшавском университете, где слушал лекции Б. И. Дыбовского.

Уже первые научные работы, написанные в бытность гимназистом, он посвятил описанию небольших озер. По окончании университета, в 1914 г., Н. В. Насонов пригласил его на должность «хранителя музея» в Зоологический музей. В Петербурге он с головой ушел в восстановление Озерной комиссии, которая существовала когда-то при Географическом обществе. Там он усиленно занимался составлением программ изучения озер — предварительного и фундаментального. Однако кажется странным, что когда на заседании Озерной комиссии 1 апреля 1916 г. В. Ч. Дорогостайский сообщил об организации КИБ и о предполагаемых исследованиях Байкала и спросил комиссию, может ли она выработать программу для этих работ, то Верещагин положительного ответа не дал. Но случаем для поездки на Байкал в качестве официального члена экспедиции Дорогостайского воспользовался.

***

Почему он не захотел сотрудничать с Дорогостайским — ясно. Поработав на «Чайке» несколько дней, он понял, что у него с В. Ч. слишком разные подходы к делу. В. Ч. хотелось как можно скорее составить более или менее полный список избранных им для изучения гаммарид, затем классифицировать их по морфологическим признакам. А когда дело дойдет до экологии, можно будет круглый год исследовать среду их обитания.   Естественно, что у зоолога в центре внимания животное. Верещагин же, хотя по образованию зоолог, по существу был лимнологом. Он спешил приниматься за методическое. Согласно с его программой, изучение и характеристику озера — его формы, гидрологических и гидрохимических свойств. А животный мир, с его точки зрения, был лишь одной из характерных черт озера, изучаемой наряду, но не прежде других черт.  

Не прошло и месяца, как случилась неприятность: объявлена очередная мобилизация, взят у экспедиции Мейер и все рабочие. Найти новых оказалось невозможным, и, оставшись вдвоем с Розановым, В. Ч. и думать не мог об отдаленной поездке. Поработав еще в южной части Байкала, экспедиция вернулась в Москву. Как полагается, Дорогостайский подал общий и финансовый отчеты об экспедиции и постройке «Чайки». КИБ благодарила его за все. Только в отношении будущей станции, ее места вопрос оставался открытым.

Верещагин сделал доклад «О месте, желательном для постановки станции по исследованию оз. Байкал» и предложил полуостров Святой Нос. С. А. Зернов и В. Ч. Дорогостайский считали, что такая станция очень удалена от Иркутска и условия жизни персонала были бы тяжелыми из-за плохого сообщения с городом. Кроме того, там бы пришлось строиться, никакого жилья на полуострове не было. Вопрос остался открытым до следующей экспедиции. В экспедицию 1917 г. первоначально намечались И. Д. Кузнецов (начальник), В. Ч. Дорогостайский, С. А. Зернов, Г. А. Кожевников, гидролог. Но в скором времени набралась масса желающих поехать.

Байкал. Карта первых экспедиций.
Байкал. Карта первых экспедиций.

***

Программу исследований было предложено разработать группе ученых (без Верещагина) под председательством Н. В. Насонова. Но практически она была составлена под председательством С. А. Зернова большой группой москвичей и послана в Петрогра. Там обсуждалась на нескольких заседаниях КИБ и была отпечатана. Верещагин принимал деятельное участие в подготовке экспедиции, заказывал оборудование. В конце апреля 1917 г. по условиям военного и революционного времени было решено отложить экспедицию КИБ на 1918 г. Однако москвичи — Дорогостайский и Кожевников — телеграммами и письмами усиленно доказывали, что экспедиция почти готова, откладывать ее нельзя. Когда из этого ничего не вышло,

Кожевников решил организовать экспедицию под эгидой Зоологического музея Московского университета, частично на средства московского мецената А. С. Хомякова. К участию в ней он привлек своего ассистента И. И. Месяцева и двух студентов (учеников В. Ч. Дорогостайского) — Л. Л. Россолимо и Л. А. Зенкевича. Но в последнюю минуту выяснилось, что Кожевников ехать не может, а Дорогостайский задерживается. Экспедиция отправилась без них. О том, как она проходила до приезда Дорогостайского и после,   рассказал в 1976 г. Л. Л. Россолимо.  

Он описал трудный их путь до Байкала в 1917 г., гостеприимную встречу в Иркутске энтомологом С. Н. Родионовым, другом В. Ч., трудности быта на Байкале и работы на гребной лодке. 26 июня прибыл В. Ч. Дорогостайский с его «Чайкой». «С этого дня, — рассказывал Л. Л., — вся наша жизнь и работа коренным образом изменились. Фактически В. Ч. стал начальником экспедиции, но что это был за начальник — приятный, доброжелательный, ровный в обращении, не допускающий даже мелких ссор и разногласий. Тон нашей жизни стал совсем особым, добродушно-шутливым, вечно друг друга высмеивали, подшучивали. Работали исключительно усердно. Несколько надоедало однообразное меню: омуль, сиг, хариус. ., кроме рыбы почти ничего. Раз в неделю приходил пароход, тогда кидались в ресторан.  

Байкал. Первые экспедиции 1916 г.
Байкал. Первые экспедиции 1916 г.

***

 Объектом исследований был избран Чивыркуйский залив, а общей темой — зависимость животного населения от грунта. Для этой темы была особенно удобна изобретенная В. Ч. Дорогостайским драга, мало переворачивающая грунт. Вот ее характеристика, данная позднее Верещагиным: «. Благодаря своей легкости и параллельному направлению ножей работа драги этой системы напоминает работу трала, с той разницей, что эта драга с большой легкостью обходит встретившиеся на дне препятствия. Мало соскабливая со дна и мало зарываясь в мягкий грунт, драга этой системы приносит по преимуществу лишь Amphipoda и вообще население, встречающееся над поверхностью дна или всплывающее над поверхностью при переворачивании небольших камней». Экспедиция вернулась в Москву с обильными материалами не только по интересовавшим их группам животных, но и с материалом для коллег. Принялись каждый за свою работу. Шла революция.

30 мая 1918 г. КИБ постановила: « запросить В. Ч. Дорогостайского, где и как хранятся инструменты, отосланные комиссией на оз. Байкал. Завести инвентарь инструментарию, хранящемуся в Зоологическом музее АН». Такой запрос очень взволновал бы В. Ч., если бы он был в Москве.   Он сдал все по описи на склад байкальской переправы, но «без ответственности за утрату от пожара или стихийных бедствий». А кто мог знать, какие теперь стихийные и нестихийные бедствия разразятся над его «Чайкой»? Скорее в Иркутск, на Байкал! — вот стремление, владевшее,очевидно, ассистентом А. Н. Северцова зимой 1917 — 18 г.   

***

Страна уже охвачена гражданской войной. Омск еще не занят белыми и там спокойно, как будто ничего не происходит в стране, открывают новый институт — Сельскохозяйственный. Москву запрашивают о кадрах — и вот молодой «новоиспеченный» профессор мчится в Омск организовывать кафедру общей анатомии. Семья оставлена в голодной, холодной Москве, думается — ненадолго. С ним едет его верный ученик, а теперь ассистент, Сергей Сергеевич Туров. В Омске он встречает профессора Бориса Александровича Сварчевского, ездившего по Байкалу в 1900—1901 гг. в составе экспедиции А. А. Коротнева. Тот тоже стремится на Байкал. Омск — переходная ступень, нужно думать, как пробраться в Иркутск. Даю слово В. Ч. Дорогостайскому: «В 1918 г. я состоял профессором Омского сельскохозяйственного института.

Когда вспыхнуло восстание чехов, то Сибирь была отрезана от центра. На Байкале на моей ответственности находилась Биологическая станция Академии наук, которую я начал организовывать в 1917 г. Вскоре после переворота из Иркутска я получил сведения, что катер «Чайка» захвачен красными, а также частично захвачено и разное имущество станции. Желая спасти начатое мною дело научного исследования оз. Байкал и выручить главную ценность станции катер «Чайку», я решил как можно скорее пробраться в Иркутск. В Омске этого сделать мне не удалось, т. к. пассажирское движение по железной дороге прекратилось на неопределенное время. Я поехал в Томск, рассчитывая на поддержку Института исследований Сибири при Томском университете, который был заинтересован в станции. Ходатайство института о моем проезде с каким-нибудь эшелоном было отклонено.

***

По совету проф. Сапожникова я обратился к генералу Сумарокову с моей просьбой, объяснив ему откровенно положение дела. Сумароков, подумавши некоторое время, сказал: «Ну, хорошо, Вы поедете со мной до Иркутска, я запишу Вас в отряд конных разведчиков». Я возразил ему, что я не военный, воевать не собираюсь и в армию вступать не предполагал. Сумароков сказал: «Каким же образом иначе я провезу Вас до Иркутска? Итак, если Вы решите ехать, являйтесь на вокзал к 8 часам утра». Долгое время я не знал, на что решиться. Не желаю лгать, я был в то время отрицательно настроен против Советской власти. Я разделял заблуждение всей интеллигенции, что Советская власть — власть случайная, выдвинутая анархией, которая захватила исстрадавшуюся в окопах армию, что она не прочна и проч.

В разрушительном процессе революции я, как и другие, не усматривал зарождения новой государственности, а видел лишь в Октябрьском перевороте «восстание рабов», по выражению Керенского. Были и личные причины быть недовольным новой властью, а именно: в то время как я жил в Омске в хороших материальных условиях, моя семья голодала в Москве, и я ничего не мог поделать, чтобы улучшить ее положение. На просьбы моей жены о разрешении приехать к мужу в Омск следовали одни издевательства. Таким образом, сдерживающего момента не было, и я принял опрометчивое решение и согласился на предложение Сумарокова.

***

Слишком велик был соблазн спасти то дело, которому я служил столько лет (Биологическую станцию). Итак, утром я явился на вокзал ст. Томска, был записан добровольцем в отряд конных разведчиков при инспекторе артиллерии (Сумарокове), получил обмундирование (одну военную фуражку) и поместился в купе с Сумароковым в качестве ординарца. Мы тащились в хвосте корпуса генерала Пепляева; почти до самого Иркутска никаких военных действий не было. Мне все время приходилось выслушивать какие-то архимонархические разглагольствования Сумарокова и ждать, когда, наконец, я попаду в Иркутск и выручу имущество станции. Не доезжая 90 верст до Иркутска, я узнал, что у Сумарокова произошли какие-то разногласия с Пепляевым и он уезжает обратно. Я, естественно, был этим очень обеспокоен, но генерал меня успокоил, говоря, что беседовал обо мне с полковником Ушаковым и я буду прикомандирован к штабу Восточного фронта для «технических поручений» (так значилось в бумажке).

Поздним вечером я был вызван в штаб и беседовал с Ушаковым, который очень удивился, что я, профессор, нахожусь в армии. Узнав от меня, как я попал в армию, он сказал, что «Чайку» и все имущество станции, конечно, мне возвратят, — он приложит к этому все усилия, для воендействий меня штаб использовать не собирается, но он лично, а также генерал Гайда просят меня некоторое время быть при штабе, чтобы при моем содействии разобраться в сложной гражданской и политической обстановке. Затем я был позван к Гайде. Последний уже знал обо мне от Сумарокова, знал, что я иркутянин и хорошо знаю местный край.

***

 Он обещал мне сделать все и долго не задерживать в армии, как только выяснится положение дел. Утром, назавтра после нашего разговора, я получил приказ отправиться с отрядом корнета Белены, который выступал по тракту от с. Александровского до г. Иркутска, и по прибытии Гайды в Иркутск явиться в штаб. По занятии Иркутска белыми войсками я слонялся без всякого дела, изредка заходя в штаб, и ждал случая побывать на Байкале и узнать, в каком положении находится катер и имущество станции. Случай скоро представился.

На Байкале у военных властей произошел конфликт с рабочими мастерских Байкальской переправы. Четверо из рабочих было арестовано (из них один коммунист Журавлев, остальных фамилий не помню) и им грозил расстрел. Рабочие волновались и бросили ремонт пароходов. Узнав, что я нахожусь в штабе, начальник переправы вызвал меня по телефону и просил предупредить кровопролитие. Я переговорил по этому поводу с Ушаковым, который поручил мне немедленно поехать в с. Лиственничное ознакомиться с положением дела и донести ему. По приезде на Байкал я телефонировал Ушакову, что конфликт вызван бестактностью коменданта — молодого прапорщика, что арестованных следует освободить, репрессий к рабочим не применять, и все успокоится. Указал также на необходимость срочно послать продовольствие для рабочих.

***

Приказом штаба комендант был смещен, арестованные выпущены на свободу и послано два вагона продовольствия. Попутно я узнал на Байкале, что катер «Чайка» превращен в сторожевое судно, на нем поставлены пулеметы и ездят чехи. По приезде в Иркутск я снова завел разговор в штабе о возвращении мне катера. Гайда просил обождать, т. к. пока катер им нужен, и приказал мне отправиться с Ушаковым на фронт в с. Култук. По приезде в Култук Ушаков предложил мне срочно отправиться в Тунку и собрать продовольствие для армии (хлеб и скот), а также для Иркутска, в котором назревал серьезный продовольственный кризис.

В Тункинском крае меня хорошо знали, и данное мне поручение выполнить было нетрудно. Закончивши продовольственную операцию, я заехал на Аршан, где на курорте встретил много знакомых, в том числе профессора А. В. Львова. Последний сообщил мне, что в тайге скрывается общий наш знакомый Иннокентий Ильич Яковлев (коммунист, бывший затем комиссаром юстиции Иркутска), и ему грозит самосуд казачьего населения, и просил меня выручить его из тяжелого положения. Из Аршана отправлялся по призыву в армию прапорщик Рифесталь, мой ученик по гимназии, его-то я и просил довезти Яковлева до Иркутска в качестве арестованного, чтобы избежать самосуда казаков.

В штабе я за Яковлева поручился, и таким образом он избежал тяжелой репрессии. Пишу об этом не в заслугу себе: при всяких обстоятельствах я поступил бы также, т. к. расстрелы без суда и самосуды всегда мне были отвратительны. Дело с возвращением катера затягивалось, военная обстановка меня очень угнетала, и я не знал, как бы выпутаться из авантюры, в которую я попал. Вскоре после возвращения из Тунки я получил приказ отправиться в Верхнеудинск, куда переехал штаб Гайды. Здесь я получил новый приказ: отправиться в Троицкосавск с корпусом генерала Зеневича и наладить гражданскую жизнь.

***

Большие полномочия, которые были мне даны приказом Гайды, меня, по правде сказать, очень угнетали, но делать было нечего, тем более что я получил заверение, что это поручение будет последним и затем катер будет мне возвращен. Ушакова в Верхнеудинске я не застал: он был убит под ст. Муриной в бою. 300 человек мадьяр сдались чехам и выдали большевиков. Узнав, что местное казачество образовало «чрезвычайку» и арестовывает направо и налево «подозрительных лиц» и двоих (учителя Москова и студента Назимова) уже расстреляло, я пошел к Зеневичу и просил его прекратить расстрелы, что им было сделано очень быстро. Генерал Зеневич, как я вскоре убедился, был очень честный и гуманный человек.

Так, например, я случайно узнал из разговора двух чешских офицеров, который случайно слышал в ресторане, что чехи назначены конвоировать пленных мадьяр до Березовского лагеря. Для меня было очевидно, что будет симулирован побег военнопленных и произойдет кровопролитие, что чешские солдаты очень рады случаю посчитаться со своими пленными врагами. Зная, как чехи ненавидят мадьяр, я решил предупредить ненужный самосуд и прямо из ресторана отправился к Зеневичу. Было 12 часов ночи, и генерал уже спал. Я его разбудил, передал ему свои опасения и просил назначить смешанный караул из русских и чехов. Я извинился, что его беспокою так поздно и вмешиваюсь не в свое дело. Зеневич признал, что поступил опрометчиво, сейчас послал за командиром чешского эскадрона и командиром Томского кавалерийского полка, и в моем присутствии подписал новый приказ о конвоировании мадьяр смешанными силами под общим командованием русских.

***

 Произошел очень бурный разговор чешского офицера с Зеневичем, но в конце концов чехи должны были подчиниться. Вернувшись из Троицкосавска, я получил долгожданный приказ о возвращении мне катера «Чайка», а также разрешение отправиться к месту моей службы в Омск. В Сельскохозяйственном институте начинались уже занятия, и я должен был спешить. Гайды уже не было в Иркутске, он уехал во Владивосток. В Омске я еще числился на военной службе при чешском штабе, но ничего не делал. При проезде же Гайды через Омск я с ним успел повидаться на вокзале и получить полное увольнение из армии. Вот и вся моя «преступная» деятельность в белой армии.  

 Продолжая жить в Омске, Дорогостайский с нетерпением ждал случая еще раз продвинуться на восток, и он скоро представился. В январе 1919 г. Томский университет под предводительством проф. В. В. Сапожникова созвал съезд по организации Института исследований Сибири. Дорогостайский присутствовал на съезде, часто выступал в прениях, председательствовал на одном из заседаний, был избран в комиссию по библиографии Сибири, но, что главное, сделал доклад о Байкальской станции. Он рассказал, как создалась КИБ, о «Чайке» и инструментарии станции и сказал, что,поскольку она основана на частные средства сибиряков, ее следует передать Институту исследований Сибири. В результате созданный институт выдал Дорогостайскому 10 тысяч рублей на организацию его станции.

***

Какова была и как изменялась в последующие годы реальная стоимость этой суммы — сказать не могу. В Томске Дорогостайский имел разговор с людьми, занятыми организацией Иркутского университета (основан в 1918 г., только гуманитарные факультеты), и договорился о приглашении в ИГУ группы преподавателей из Омска, почти достаточной для организации в ИГУ агрономического факультета. С тем вернулся в Омск. И вот уже летом 1919 г. приглашенные — В. Ч. Дорогостайский, Б. А. Сварчевский, В. А. Смирнов, С. С. Туров и многие другие энтузиасты (большинство из Казани) «на пустом месте», в условиях голода, разрухи, беззакония создают даже не агрономический, а физико-математический факультет ИГУ, свой университет, в котором работать и впредь, может быть, до конца жизни.

Их силами начинает работу и Байкальская станция, но еще очень медленно: в разгаре гражданская война, деньги обесценены. И вот передо мной один живой свидетель тех дней (помню его с детства, как и он меня) — бывший директор Зоологического музея Московского университета, а после выхода на пенсию — художник-пейзажист, Сергей Сергеевич Туров.

Туров добрался последним, но мысли повернуть в Москву у него не было. Прежде всего потому, что оптимист Дорогостайский очень скрашивал всем ставшую трудной жизнь. В Иркутске стали шить сапоги на продажу и иначе подрабатывать. На жалование прокормиться было невозможно. Что же знают обо всем этом в Петрограде? Да ничего.  

***

Почта не связывает Сибирь со столицей, люди почти не ездят. О том, что в 1918 г. от имени и на средства Академии наук В. Ч. Дорогостайский основал на Байкале Биологическую станцию, в Академии узнали из трех источников: 1. Из «Трудов Съезда по организации Института исследований Сибири», 2. Из отношения Иркутского университета, в котором тот просил Академию отдать ему в аренду принадлежащую Академии Биологическую станцию (согласие было дано), и, наконец, в подробностях — из докладной записки В. Ч. Дорогостайского в КИБ от 4 апреля 1923 г. Процитирую ее частично, так как в ней рассказывается об открытии академической Байкальской станции, событии, которое можно считать историческим. «Считаю своим нравственным долгом осведомить Байкальскую комиссию обо всем касающемся Байкальской гидробиологической станции, принадлежащей Академии и переданной последней во временное пользование Иркутскому университету.

После образования фронта между Европейской Россией и Сибирью и перерыва сношений с Академией наук, я обратился в возникший в Томске Институт исследований Сибири с ходатайством принять в свое ведение станцию со всем ее имуществом и отпустить необходимые средства для ее поддержания. Распоряжением председателя Института исследований Сибири проф. Сапожникова я был уполномочен на заведывание станцией и получил аванс в 10 000 р. Главная ценность станции катер «Чайка» оказался в весьма плачевном состоянии: при отступлении Красной армии от Иркутска мотор «Чайки» был приведен в полную негодность, многие вещи, хранившиеся в складе байкальской переправы, были разграблены.

***

С невероятными усилиями мне удалось исправить катер, собрать остатки имущества и кое-что приобрести из научного снаряжения. Кроме того, на оставшиеся деньги я приобрел в полную собственность станции все постройки в пади Большие Коты, принадлежавшие А. А. Сибирякову и временно предоставленные станции, выкупил право долгосрочной аренды на участок земли в 12 десятин, добился распоряжения министерства Временного Сибирского правительства об учреждении заповедника вокруг станции площадью 60 000 десятин, приобрел лодку и кое-какое оборудование жилых помещений, установил постоянное окарауливание станции и пригласил временного (и бесплатного) заведующего. С избранием меня в Иркутский университет я сделал попытку наладить исследовательскую работу на Байкале. В это время в Сибири установилась уже Советская власть.

Дом Сибиряковых. Байкал.
Дом Сибиряковых.

В 1920 г. мне удалось получить снаряжение и необходимые средства для экспедиции в северную часть Байкала и на оз. Фролиху, но не было главного: катер «Чайка» был взят байкальской военной флотилией (военморами), переделан в разведочный катер (на нем установлено было (нрзб) орудие, пулемет и проч.). В июне мне удалось добиться его возвращения.

Матрос "Чайки", имя неизвестно. Байкал.
Матрос “Чайки”, имя неизвестно. Байкал.

Но получил я его в ужасном виде, имущество и снаряжение вторично было разграблено, мотор испорчен и т. п. С громадным трудом приведя все в порядок, я собирался отплыть с четырьмя помощниками на север Байкала, как вдруг накануне отъезда меня арестовали и посадили в тюрьму, а катер снова был взят военморами. Университету удалось катер вернуть, но имущество (чалки, инструменты, матрацы, занавески и другие предметы, бывшие на катере, уже почти готовом к отплытию) в третий раз исчезло. Осенью 1920 г. я был освобожден 7 и снова мог при7 Моя мать рассказывала, что ей удалось освободить мужа от этого ничем не обоснованного ареста с помощью одного из членов семьи писателя Л. Н. Толстого, с которой она была с детства знакома (соседи по имениям).

***

К лету удалось организовать стационарную работу (работали: С. С. Туров — по инфузориям Байкала, К. Л. Френкель — по паразитам рыб и других животных, профессор В. И. Смирнов, преподаватель В. Н. Яснитский и студенты — по ботанике, и др.) и, кроме того, удалось приступить к осуществлению задуманной мною экспедиции на оз. Фролиху. Весна 1921 г. прошла в исправлении катера и снаряжении экспедиции, но такова видно судьба «Чайки»! За три дня до отплытия ее снова реквизировали. На этот раз она взята была «Губрыбой». После долгих хлопот мне удалось «Чайку» возвратить и выехать на Фролиху. Экспедиция благополучно закончила свои исследования, участниками ее были сделаны доклады, и материалы, привезенные с Фролихи, сейчас разрабатываются.

 В прошедшем 1922 г. мне удалось наконец приступить к давно задуманным планктонным исследованиям на Байкале. Весной 1922 г. физико-математическое отделение, в ведение которого станция непосредственно перешла, сочло нужным избрать новое лицо для заведывания делами станции». Далее В. Ч. описывает, как по неопытности и нерасторопности нового заведующего «Чайка» не была вовремя вытащена на берег осенью и, когда ударили морозы, она накрепко вмерзла в лед. Несмотря на все усилия, отдолбить громадные глыбы льда не было никакой возможности и под Новый год при рекоставе она была залита водой и исчезла подо льдом. «Удастся ли спасти корпус ,,Чайки“ от раздавливания льдом, я определенно сказать не могу», — писал Дорогостайский. Весь текст записки написан аккуратным почерком чернилами, но в конце, ниже подписи, сделана приписка карандашом и, как видно, в спешке: «Чайка» мною извлечена без особых повреждений».

***

 Еще в докладе на съезде в Томске Дорогостайский говорил, что «юридически это учреждение не оформлено, так как выработанное положение о станции и ее штаты не успели пройти через законодательные учреждения. .», и Институт исследований Сибири не принимал ее юридически, он лишь выдал единовременное пособие, а выработанную Дорогостайским и до сих пор хранящуюся в Иркутском архиве 9 подробную смету на содержание станции только «пришил к делу». И эта юридическая неоформленность станции вызвала массу неприятностей и для станции, и для Дорогостайского.

Она была отдана и принята в аренду на три года как реально существующее учреждение,сторонами был поставлен ряд условий аренды, в архивах имеется соответствующая переписка, но вот финансовой стороны дела она мало касается, а если нужно, используется факт юридической неоформленности. Короче говоря: финансировать станцию ни то ни другое учреждение не хотело (или не могло), но работу и ее результаты требовало (или как со «своей», или как с «арендованной»).

Все это мучило и терзало Дорогостайского (у которого и без того была масса забот в университете). Трудно описать все эти муки лучше, чем это сделано у самого В. Ч. в письме Н. В. Насонову от 31 мая 1924 г. Привожу выдержки из него: «. Так как все сношения с Академией и Главнаукой по вопросу о Байкальской гидробиологической станции не приводят ни к чему, то я позволю себе беспокоить Вас и сообщить о положении дел. Глеб Юрьевич сообщил Сварчевскому, что смета станции прошла ( не помню где), но фактически ни копейки на это дело не получено. Из средств Биолого-географического института ничего взять нельзя, т, к. на все разделы имеется 12 руб. в месяц. Я не раз обращался и к Сварчевскому и к ректору и указывал на необходимость изыскать средства на ремонт зданий, катера, организационных исследований на станции, но всегда от них получал резонный ответ: где же взять средства?

***

С 1-го марта сего года станция должна снова перейти в ведение Академии наук, но фактически все имущество и особенно катер ,,Чайку44 по-прежнему приходится охранять мне. Я делаю что могу все время, тратя свои личные средства. Осенью «Чайка» была разоружена, вытащена на берег и охранялась мною в течение всей зимы. Я, конечно, не мог все время сидеть в катере, и зимой уличные мальчишки выбили стекла в каюте.

 Это подало повод судовому надзору составить на меня протокол за небрежное хранение вверенного мне имущества (я бы сказал — брошенного на произвол судьбы, кем — я не стану пояснять). Все мои объяснения не привели ни к чему. Мне категорически было заявлено, что если к 1 июня катер не будет отремонтирован, то я буду предан суду. Биолого-географический институт ввиду необходимости ремонтировать катер отпустил мне 10 руб. Которых хватило лишь на ½ потребной краски и олифы (всего на краску затрачено 22 руб.). Ниоткуда на этот раз денег мне достать не удалось. Пришлось затрачивать свои (из нищенского оклада и проданных вещей), сделаться на время маляром и стекольщиком и слесарем.

Сегодня 31 мая я свое слово по отношению к судовому надзору сдержал: «Чайка» выкрашена, мотор отремонтирован, и она спущена на воду, причем спуск пришлось мне произвести втроем, нанимать рабочих не по карману. Осталось только вставить стекла. Когда я после спуска пришел вечером домой, совершенно измученный и физически и нравственно, то меня дома ждало еще новое испытание. Пришел профессор Сварчевский и показал мне только что полученную бумажку из Управления Сибпароходством. В которой без объяснения причин предлагается приготовить все к сдаче «Чайки».

***

5 июня она будет из университета реквизирована, национализирована или что-то в этом духе. Повторяется таким образом каждый год старая история. Как только с величайшими трудностями все приведешь в порядок, спустишь «Чайку» на воду, является какой-нибудь сильный претендент на нее, то Губрыба, то Гублес; то Военмор, то Руквод; а в этом году Сибпароходство.

Вот благодарность за все труды и хлопоты, которые я с 1916 г. несу из-за «Чайки» и станции. Но это бы еще ничего, попасть под суд, на черную доску или куда там еще — меня это мало трогает. Но, и это мне больнее всего сознавать, — как я узнал от приехавшего в Иркутск зоолога Виноградова; — оказывается, Байкальская комиссия недовольна нами за бездействие.

О каких исследованиях может идти речь? Мы не получили за все пять лет существования университета на станцию ни копейки. Плюс к этому ежегодные поползновения то на «Чайку», то на здание станции . Я под влиянием всего переживаемого (и не только из-за «Чайки» и станции, но и из-за питомника чернобурых лисиц, который тоже лежит на моих плечах) пришел, наконец, в такое состояние, что решил: если 5 июня из Сибпароходства придут отбирать «Чайку», то части мотора побросаю в реку, а корпус взорву или сожгу.  Пусть меня судит лучше Академия наук, чем отдать дело своих рук этим (. .)

Такова действительность, и вот, как бы в насмешку над ней, вчера мы сидели и целый вечер сочиняли план исследований на 1925 г. по требованию Госплана или Главнауки.  Н.В. Насонов отказался от должности председателя КИБ, его заменил академик П. П. Сушкин; секретарем стал Г. Ю. Верещагин; из его письма к Дорогостайскому видно, что он энергично взялся за дело. Наступил новый период существования Байкальской биологической станции — период ее «воссоединения» с Академией наук.  КИБ постановила просить Г. Ю. Верещагина съездить в Москву и там лично договориться о работе станции на Байкале.

***

Он привез известие, что в Главнауке предполагается даже расширение станции и против ее связи с Академией в смысле программы и характера работ возражений не возникает. Однако в 1924—1927 гг. Байкальская станция с Академией воссоединена еще не была. По этому поводу шла переписка, и в ЛО Архива АН СССР хранится множество документов, суть которых сводится к следующему: Байкальская биологическая станция, основанная несколько лет тому назад В. Ч. Дорогостайским от имени и на средства Российской Академии наук, в настоящее время фактически существует, но формально не существует, формально финансируется, но фактически не финансируется, фактически работает, но формально находится в «анабиотическом состоянии», формально ее нужно «воссоединить с Академией», но фактически этого нельзя сделать из-за трудносей со сметами, и, наконец, «нужно основать постоянную гидробиологическую станцию на оз. Байкал» — круг замкнулся. И пошел разговор об основании давно основанной станции.

Видя, что этому конца не будет, Верещагин стал хлопотать в Постоянной экспедиционной комиссии АН об организации новой экспедиции на Байкал сроком на пять лет. В декабре 1924 г. он поехал в Иркутск для выяснения обстановки на месте, для того чтобы заручиться обещанием о помощи у В. Ч. Дорогостайского и попытаться достать дополнительные ассигнования от Бурят-Монгольской АССР. Дорогостайский, конечно, обещал сделать все, что мог — ведь это для его, им основанной станции, для его, им построенной «Чайки».

Берег о.Ольхона. Байкал.
Берег о.Ольхона. Байкал.

***

 Вот передо мной их переписка. Приведу два отрывка из писем: 1. Верещагин — Дорогостайскому: «. . . Очень прошу Вас, Виталий Чеславович — при всем ремонте «Чайки» делать лишь то, что является совершенно необходимым, т. к. Вы сами понимаете, что при тех скудных средствах, которыми располагает экспедиция, каждый рубль важен; но Вам, конечно, самим прекрасно видно, что нужно, а без чего можно обойтись, так что это всецело на Вашем усмотрении. . .».п 2. Дорогостайский — Верещагину: «… Мотор давно уже отдан в ремонт (…) и значительная доля работы выполнена. С  ремонтом корпуса дело обстоит хуже: никак не удается найти специалиста-лодочника (…) Приискиваю для Вас моториста (…) Очень затруднительно все налаживать, особенно когда не имеешь времени и достаточных средств (. . .) Не скрою, что очень затруднительно оставаться на лето без «Чайки» . 

   Экспедиция 1925 г. состоялась. Дорогостайский помогал ей во всем — подыскивал мотористов, лоцманов, матросов, лаборантов, иногда ремонтировал и хранил «Чайку». Обычно в начале лета появлялся у нас Глеб Юрьевич — оживленный, шумный с кучей ленинградских новостей. Тотчас освобождалась одна из комнат нашей иркутской квартиры с отдельным ходом на улицу, и в этой комнате Г. Ю. и его спутники ночевали, а на следующий день начинали таскать в эту комнату ящики, коробки, мешки. Шла заготовка провианта для экспедиции. По вечерам пили чай у нас, вели экспедиционные разговоры.

***

Однажды утром весь запас грузили на «Чайку» — она стояла тут же, под окнами (мы жили на Набережной улице) и вскоре отчалила вверх по Ангаре к Байкалу. Иногда и В. Ч. плавал на «Чайке» по Байкалу. А мы, семья его, каждое лето проводили в Больших Котах.

Его сменяли другие, пока, наконец, не «дорос» до этой должности аспирант Дорогостайского Михаил Михайлович Кожов. Он после ареста в 1937 г. Дорогостайского стал считаться основателем этой станции. И теперь еще многими считается. Но где же обосновалась экспедиция Верещагина? Она плавала на «Чайке» по всему Байкалу. Свою базу имела на ж.-д. станции Маритуй на юге северо-западного берега Байкала. Там арендовала здание у железной дороги. В 1928 г. постановлением Совнаркома СССР она была объявлена Лимнологической станцией АН СССР. Её перенесли в с. Лиственничное (КИБ была ликвидирована в 1928 г.). В этом же году был выстроен по проекту Д. В. Дорогостайского (сына В. Ч.) новый катер станции, названный «Бенедиктом Дыбовским».

Начало: https://clck.ru/TTeaC Источник: http://rln.lin.irk.ru/